И в этом вздохе Лапа услышал тоску.

Продавец девятый раз заводил патефон. Лапа этим воспользовался и пощупал незаметно брюки. Потом солидно сказал:

— Мощные штаны… И цена ничего: два рубля и тридцать копеек.

— Дорогие…

— Да не так уж и дорогие. Рупь, да рупь, да еще тридцать копеек…

— Рупь у меня есть, — сказал Алька. — И копейки есть. Мне мама дала на дорогу. Марина отобрать хотела, чтоб ягод не покупал. Я не дал.

— Конечно, — повторил Лапа, — вещь стоящая.

Алькины глаза стали большими и блестящими. Он посмотрел Лапе в лицо и решительно сказал:

— Лапа, ты мне друг?

— Факт!

— Лапа, дай рупь.

Лапа запустил пятерню в лохматую голову и озадаченно заморгал.

— Нету у меня. Сорок копеек только есть. На аппарат копил.

Алька опустил голову. Они ещё с минуту молча постояли у прилавка. Лапа сказал:

— Айда!

— Айда, — прошептал Алька, но так тихо, что Лапа не слышал.

Патефон опять отчаянно звал Маржелену. Лапа посмотрел на Алькин затылок с уныло поникшим хохолком и решительно махнул рукой.

— Ладно! Давай бегом в лагерь! Когда они примчались к поляне, то услышали, как все четыре отряда поют:

Гори, костёр, подольше, Гори, не догорай!

Никакого костра на поляне не было, но песня так всем нравилась, что никто не обратил внимания на Альку и на Лапу. И они сели рядом с Мишкой Русаковым. Мишка был человеком толстым, веснушчатым и предприимчивым.

— Мишка, дай рупь, — сказал ему в самое ухо Лапа.

Мишка перестал петь и удивился:

— Фью-ю! А может, два?

Двух рублей у Мишки не было, и Лапа понял, что тот издевается. Но стерпел.

— Если у человека порядочных штанов нет, какая это жизнь?! — рассудительно спросил он. — Надо Альке купить штаны, понятно? В сельмаге в аккурат на него продаются.

Мишка больше не пел, но и не отвечал. У Альки упало сердце.